— Что, в Министерстве иностранных дел никто не умеет ездить верхом?

— Прошу прощения?

— Почему именно я? — В моем вопросе слышалось отчаяние, вызванное необходимостью сделать неприятный выбор. Почему я? Мне это не нужно. Убирайтесь. Найдите кого-нибудь другого. Оставьте меня в покое.

— Я счел, что вы подходите, так как у вас есть... э-э ... статус, Хьюдж-Беккет слабо улыбнулся, будто в душе не соглашался с таким странным утверждением. — Ну и время, конечно, — добавил он.

Он угодил в самое больное место, подумал я, стараясь сохранить невозмутимое выражение. Сняв очки, я посмотрел сквозь них на свет, словно искал соринку, и вновь надел. Я всю жизнь пользовался этим приемом, чтобы затянуть паузу и дать себе время для раздумья.

Впервые я попробовал его лет в шесть, когда учитель на уроке арифметики стал спрашивать у меня, что я сделал с множимым.

Тогда я сорвал с носа серебристую оправу, делавшую меня похожим на сову, и, рассматривая внезапно расплывшееся лицо учителя, принялся лихорадочно подыскивая стает. Что такое множимое?

— Я не видел его, сэр. Это был не я, сэр.

Тот саркастический хохот до сих пор живет в моей памяти. Я сменил серебристую оправу сначала на золотую, затем на пластмассовую и наконец ни черепаховую, но продолжал снимать очки всякий раз, когда не мог мгновенно найти ответ.

— У меня кашель, сказал я, — а на дворе ноябрь.

Повисшая в комнате тишина подчеркнула всю несерьезность отговорки.

Хьюдж-Беккет мерно покачивал головой над хрустальным стаканом, напоминая китайского болванчика.

— Боюсь, что ответ будет отрицательным, — добавил я.